Такая простая жизнь

Продолжение.
Начало в газете от 02.10.2026 № 40.
Так потихоньку шло время. Окончил второй класс, пришло лето – опять нам раздолье: бегали по полям, а, кстати, бегали босиком – берегли обувь, так как она была в то время всегда в дефиците, как теперь говорят. Порой бывало одеть нечего, сапоги одевали только когда шли за ягодами в болото: туда нельзя было босиком ходить из-за змей – укусят, были случаи. Так вот, при ходьбе босиком к концу лета подошвы ног делаются такими плотными, как роговица, как подошва у сапог, никаких колкостей, мелких камешков, неровностей не чувствовалось, бегали как по полу. Ловили рыбу на удочку. Наловишь окуней, сороги, ершей – мать сварит уху, довольная, а как же – приварок, в то время любой похлёбке рады были. В августе начинают расти грибы на заполице в поскотине: коровы траву выедят и на полянах, на чистых местах вырастают белые, красики, подберёзовики, а особенно рыжики. Вот уж что люблю всю жизнь, так это грибы собирать – тихую охоту. Заходишь в лес в предвкушении чего-то радостного, необычного, волнительного, увидишь гриб, второй, третий, оглядишь кругом, а там ещё и ещё грибы, и забудешь обо всём на свете, кроме этой тихой чудной благодати. Незаметно наберёшь корзину, идёшь домой гордый и довольный, мать обязательно похвалит, какой молодец, нажарит грибов на обед и на ужин с картошкой, и вот с этого времени, с августа, начинается сытая жизнь до весны.

Жатва
Поле называлось Крутой повал, на котором сейчас построен новый посёлок, а в то далёкое время оно было засеяно рожью. Я пришёл за травой – мать велела, а там бабы жали рожь серпами –
комбайнов ещё не было. Сделают перевязь, пока не нажнут сноп, завяжут, ждут следующий, и так пока не навяжут семь снопов. Потом приставляют шесть снопом друг к дружке кверху колосьями, а седьмой раздвигают зонтиком со стороны колосьев и накрывают сверху, как шляпой, те шесть снопов. Получался суслон, в котором зерно подсыхает, доходит до кондиции. Когда поле сожнут, получалась красивая картинка: всё поле в суслонах было. При хорошей погоде через неделю снопы увозили на лошадях в овины или в скирды и закрывали от дождя соломой, а по окончании уборки молотили в овине на молотилке с приводом от конной тяги. Устройство было нехитрое: на нижнюю основу устанавливался с зубцами на одном конце, сверху устанавливался колпак с внутренними зубьями, зацепляющимися с зубьями вала. Колпак диаметром два метра, в нём сверху выполнены три посадочных гнезда, в которые вставлялись три бревна – душила с вальками на внешних концах. К валькам пристёгивались постромком лошади, а чтоб они не месили грязь, был выстлан круг – настил из двухметровых кряжей. По этому настилу и ходили три лощади, приводя в движение колпак с валом, на втором конце которого крепили большой шкив диаметром 1,5 метра. На молотилке был шкив небольшого диаметра, на шкивы одевался широкий длинный ремень, через который молотилка приводилась в движение. На лошадей садили верхом ребят, и сам я был участником-коноводом. У молотилки все приготовились к работе, дают команду, и мы трогаем лошадей по кругу. У молотилки один человек разрезает перевязь и подаёт на стол, другой, обязательно мужик, подаёт тонким слоем стебли в барабан, зерно вымолачивается, сыплется на гумно, его затаривают в мешки, а соломка сыплется сзади молотилки. Там уже женщины набирают её в беремя и выносят на улицу, а там мужики складывают её в скирды. Вот такая нехитрая была механизация, но очень облегчался труд людей, а то я раньше видал, как обмолачивали снопы вручную цепами на гумне в овине – тяжёлый был труд, несравнимый с работой на молотилке. Всё.

Чёрная полоса на белом снегу
Колхозы в то время были бедные – едва сводили концы с концами, да и немудрено: лошадей забрали на войну, мужиков пришло с войны единицы, как и во всех деревнях в округе, рабочих рук не хватало, с уборкой всегда запаздывали, бывало часть зерновых и под снег уходила. Подходит время свою картошку копать, а не разрешали, пока колхозную не выкопают, не дадут лошади распахивать. Пока колхозную копают, уже сентябрь на исходе – холодно становится и дожди. Наконец бригадир объявляет: в выходной пахарь поедет распахивать картошку на личных участках. А у нас по дальнему от дома краю участка в войну прокопали противотанковый ров, глиной завалили треть участка. Она красная, ярая, липкая – с трудом от неё картошку отчистишь. Ну вот, разрешили распахивать, а на утро встали – снег выпал, сантиметров пять. Пахарь приезжает, спрашивает у матери: «Ну что, Наталья Егоровна, будем делать?» Мать решила распахать четыре боровка, сказала: «Сверху хоть уберём». А мы какие помощники? Сестре 12 лет, а мне 9, меньшой – 4 года. Распахал мужик, уехал. Мы взяли вёдра, вышли на участок, и – о, Господи, – на всю жизнь осталась в памяти картина: четыре чёрные полосы на белом снегу. Так тоска и взяла за душу: маленький, а понял – трудно будет очень.
Делать нечего, начали. Все голорукие: перчаток тогда и в помине не было. Глина вперемешку со снегом, с трудом от картошки очистишь, руки сразу зашлись от холода. Едва набрали по ведру, побежали высыпать в сарай, и, скинув сапоги на крылечке, сразу с сестрёнкой прижали руки к тёплой печке. Через некоторое время мать приходит и говорит: «Ребята, пойдёмте убирать картошку, иначе заморозим, чего зимой-то есть будем, ведь с голоду умрём». А я говорю: «Мама, мы замёрзли, холодно». А она: «Ребята, надо». И мы пошли от тёплой печки копаться в холодной земле со снегом. И сейчас, когда прошло столько лет, вспоминаю всё это с содроганием, с чувством жалости к нам, ребятишкам тех лет. И на всю жизнь запомнил сказанное матерью слово – надо. А через день снег растаял, картошку кое-как выкопали, не дочиста, а весной подбирали мороженую и мать пекла лепёшки из этой картошки, и казалось нормально. Воистину тот голоду не видал, кто лепёшек из мороженой картошки не едал. И не мы одни – все такую еду весной ели, время было такое – выживали! Прошло года два, мне уже 11 годов исполнилось. В хозяйстве надо ещё одну проблему решать – рубить дрова: они не менее нужны, чем хлеб, в такие-то морозы. В одну зиму нарубил дядя Ваня, папин брат, в другую мать порядила какого-то мужика за прокорм, за еду (тогда и за это работали многие), ну а потом начали сами кое-как рубить дрова. Приехал Николай на каникулы, я да мама, и мы принялись за дело: больше недели ходили в лес, рубили ольху – она подсильная, полегче с ней работать. Нарубили достаточно, не в одну кучу уложили.
Николай уехал, а нам с мамой надо возить дрова домой. Вот тут и было как в рассказе Некрасова – мужичок с ноготок. На конюшне было два ездовых быка, на них ещё в войну работали из-за нехватки лошадей. Запряг нам конюх этого быка, сели мы с мамой спинами друг к другу, чтоб теплей было, я за вожжи, конечно, мужичок всё-таки, еду такой гордый, ведь управляю таким громадным быком, под тонну весом! И ведь слушался, но идёт неторопливо, не разгонишь, хоть захлещи, шагу не прибавит – идёт чуть не час до леса, мы аж замёрзнем, пока едем. Пока грузим дрова, поднагреемся работой, и домой таким же ходом; бык везёт, не напрягаясь, будто и воза нет, сильный был: вёз воз гораздо больше, тяжелее, чем могла бы вывезти лошадь. Вот так мы возили дрова неделю, так как больше трёх раз в день не съездить на таком «рысаке». Навозили большую кучу, весь заулок завалили дровами, оба с мамой довольные: ещё одну трудную и важную работу одолели. А я с тех пор всю жизнь рубил дрова до преклонного возраста, но первую заготовку дров помню до сих пор. А дрова я любил рубить.

Жаворонок – певец хлебных полей
Я с раннего детства любил окружающую природу, часто убегал в поле, любовался полевыми цветами, различными растениями, а особенно нравились засеянные хлебом поля, уже начинающие вызревать под жарким солнцем. Смотришь, и, когда дует лёгкий ветерок, будто волны перекатываются по колосьям от края до края поля. Прилягу у ржаного поля; в нём между стеблей полно голубых васильков, убегающих вглубь поля, а над ним в вышине слышна незамысловатая песня жаворонка, радующая слух. Ищу его глазами, вижу: маленькая птичка машет крылышками часто-часто, а висит на месте и поёт, и так становится на душе и приятно, и радостно, и одновременно чуть-чуть грустно, появляется романтическое состояние души. Глядя в голубое небо с плывущими белыми облаками, хочется взмахнуть руками и лететь вслед за ними навстречу ещё неосознанной несбыточной мечте. Думаю, с тех пор и зародилось во мне чувство любви к природе, родному краю, месту, где родился, к окружающему миру, в котором я рос, трудился, жил и всегда стремился чаще бывать в общении природой, ловить рыбу, собирать грибы и ягоды, да и просто так бродить по лесу, поглядывая на деревья, ведь в лесу нет ни одного похожего друг на друга дерева – все разные, и попадаются очень интересные разновидности. Хожу, всё подмечаю, очень интересно. В лесу я отдыхаю душой и телом. Бывает сидишь дома, настроение неважное, будто чего-то не хватает; одеваюсь и иду в лес: там один воздух взбодрит, напитанный запахами разных деревьев, особенно выделяется хвойный запах ели, сосны. Нагуляешься, придёшь домой бодрый, с хорошим настроением. Жаль только, что природа теряет свою первозданность: человек засоряет её всяким хламом и перестал ухаживать за ней, засевать поля и скашивать луга. Ведь с тех пор, как колхозы прекратили свою деятельность, поля и луга заросли высокой дурной травой и кустарниками, и с тех пор жаворонка – певца полей я больше не слышал. Хлебных полей не стало, а над запущенным полем он петь не будет. И также раньше весной по вечерам сидел в беседке, слушая песни соловья. Эти птички вили гнездо в кустарнике против старого детсада, но и там стали сбрасывать всякий мусор, и птицы покинули это место: они тоже не будут вить гнездо и петь в захламлённом месте. Вот так человек грубо вмешивается в природу и губит её первозданную красоту.
Продолжение следует.
Леонид Моронов
Фото из архива редакции

Показать больше

Посмотреть также

Закрыть
Закрыть
Закрыть