Районная газета.
Все новости Кирилловского района

г. Кириллов

12 Март, 2019

Память и боль души…

 

В глубинах вековой породы
Ещё не тронутый никем
Лежит и зреет самородок,
Достойный песен и поэм…
Ю. Леднев

 

В этом году исполнилось 20 лет со дня гибели моего мужа. Я очень часто приезжаю на кладбище, где почти близкие мне по духу друзья уже лежат в сырой земле.

Вот и на этот раз снова поехала, ибо неутихающая боль души по близким мне людям не отпускает, а с годами, наоборот, всё чаще уносит мои мысли назад, в прошлую жизнь. Память! Сколько можно хранить с её помощью всего увиденного, услышанного и пережитого за жизнь! Журналист А. Маркова писала: «Жизнь – это счастье, и только от тебя самого зависит, во что превратишь свою жизнь – в сказку или трагедию». Очень правильные слова! Стою у памятника Антонине Бернардовне Медведской и думаю: «Антонина Бернардовна, твоя жизнь – сказка или трагедия?» Мы с ней бок о бок прожили в одном городе, на одной улице, в одном доме и в одном подъезде более пятидесяти лет. Она с первых дней нашей жизни была для меня учителем, другом и матерью. Есть немало талантливых люди, но в чём-то одном. Она была талантлива во всём: как журналист, писатель, художник. Как просто женщина: мать, бабушка, прабабушка.
Помню, однажды, приехав к ней, решила сделать ремонт в подарок ко дню её рождения. Начали оклеивать потолок плитками (это было модно). Стою на стремянке. Она мне готовит плитки, я приклеиваю. Вдруг одна плитка выпала у меня из рук. Антонина Бернардовна наклонилась, чтобы её поднять, и в ту же минуту платок слетел с её головы, обнажив… голый череп! Увидев такое, я чуть с ума не сошла. У неё на голове совсем нет волос? Меня взял такой ужас, что даже закружилась голова. Думая, что всё это мне показалось, я осторожно присела на ступеньку лестницы, обхватив руками голову. Антонина Бернардовна всё поняла и сказала: «Не пугайся – это «подарок» войны и память о войне».
Она никогда не говорила мне, что носит парик и у неё нет своих волос на голове. Правда, однажды как-то наказала мне купить парик в Москве. Я купила, привезла, и опять ни к чему. Забыла и про парик, и про то, что тогда долго его искала, бегая в Москве по магазинам.
Спустилась я с лестницы, сели мы на пол обнявшись, и – слёзы, слёзы… Наревелись мы с ней, и она начала рассказывать…
…Её муж работал артистом в Минском театре оперетты. Уже была у них маленькая Лина – дочка. В июне 41-го поехали с театром на гастроли в город Брест. Двухлетнюю дочку взяли с собой, Антонина Бернардовна никогда с ней не расставалась. Бресту первому пришлось принять зловещее фашистское крещение. Ночью на сонный город внезапно обрушились бомбы. Конечно, разговоры о возможной войне ходили давно. Все знали, что немцы угрожали и готовились к нападению на нашу Родину. Но люди до последнего не верили слухам!
И вот – война! Надо спасаться, бежать! Но куда? Ждать и раздумывать уже поздно. Люди стояли и молили Бога. Они призывали Бога на помощь, встав на колени. Вышли из здания театра, а немецкие самолёты уже тут как тут. Началась бомбёжка. Антонина Бернардовна упала на землю, прикрыв собой маленькую дочку. И в тот же момент взрывной волной у неё сорвало с головы кожу. На счастье, оказавшийся поблизости мужчина по имени Валерий, видимо, имел дело с медициной и перевязал ей голову, порвав на себе майку. «Откуда только силы взялись, мы выбежали на шоссе. Кругом всё горело, – вспоминала Антонина Бернардовна. – Сколько раз приходилось залезать на попутные машины, а потом выпрыгивать на обочину дороги в траву, в канавы, заполненные водой. И это с маленькой дочкой! Пули и снаряды зачастую свистели рядом с нами и впивались в землю, в людей. Поднимаясь с земли, видели трупы убитых людей и кровь. Она потоками лилась на землю. Кровь была такая алая и густая. Это человеческая кровь! Человеческая жизнь! Только что человек был жив, а потом миг – и его нет! Двое суток брели голодные, мокрые…»
Ладно, взрослые были усталые и голодные, а Лина – ребёнок и тоже голодная, измученная. Все двигались на Минск. А что в Минске, только одному Богу известно. Вышли на поляну. Сергей Тимофеевич, муж Антонины Бернардовны, собрал веток, и они прилегли отдохнуть. Спали долго. «Вдруг слышу мычание, – вспоминала Антонина Бернардовна, – и вижу: стоит бездомная корова, а молоко из всех четырёх сосков течёт прямо на землю. Я так обрадовалась! Подошла к ней, погладила и, вспомнив поговорку: «куй железо, пока горячо», надоила молока в покарябанную кастрюлю. Подала Лине, и та с жадностью выпила половину. Снова надоила молока. Сергей тоже напился. И так выдоила три кастрюли и ещё бутылку для Лины – это запас. К вечеру добрались до Минска. Присоединились к беженцам и шли, шли. Шли на Москву. Этот путь запомнился на всю жизнь».
В Москву их не пустили. Добрались до Можайска. В Можайске их накормили, ночью погрузили в эшелон и отправили в Пензу. Там прожили около месяца. Сергей подрабатывал в местном театре, а Антонина Бернардовна шила лёгкие кофточки для женщин. Собрали какие-то деньги и поехали к родственникам в Пятигорск. Там её устроили санитаркой в госпиталь. «Ты бы видела этих молодых ребят, – нахмурив лоб, повернулась она ко мне. – Они были все изувечены. Кругом кровь, гной и прыгающие вши. К этому привыкнуть невозможно. Я часто плакала, сильно уставала, недоедала и практически не спала». Сергей устроился в находившийся там в то время театр «Ленком».
А вскоре город оккупировали немцы. Немецкое командование работало чётко. Они вывесили плакаты, где было написано: «Все коммунисты, комсомольцы, евреи должны явиться в комендатуру, кто не явится – расстрел!» Немцы знали о том, какого ранга театр попал к ним в плен, и артистов, погрузив в товарный вагон, отправили в Запорожье. Весь вагон был забит награбленным добром, и театр – одно из тех богатств. После недолгих гастролей в Запорожье театр отправили в Германию. «Казалось, выжить нет никакой надежды, – Антонина Бернардовна тяжело вздохнула. – Вагон закрыли наглухо. Не было еды, воды, ибо этот вагон был предназначен для перевозки скота. Но вопреки всему мы выдержали и это».
И начались утомительные гастроли по лагерям, которых в Германии было очень много. «Сердце обливалось кровью и разрывалось на части до боли в душе от всего увиденного, – прижав руку к груди, продолжила рассказ Антонина Бернардовна. – Помню, молоденьких мальчишек и девчонок гнали как стадо скота. Матери бежали, хватали их за руки, одежду. Эти дети были согнаны из наших городов и деревень, оккупированных немцами. В Германии они батрачили. Театр выступал и перед военнопленными в концентрационных лагерях. Когда приезжали артисты, они радовались. После спектакля старались прорваться на сцену, обнимались, шепча артистам на ухо, кто они и откуда. Встреча с артистами для них – это встреча с Родиной!»
Каким-то чудом директор театра добился отправки театральных трупп во Францию, при этом артистов предупредили, чтобы они своих детей сдали в Берлине. Кому сдать? Куда сдать? Антонина Бернардовна украдкой вместе с маленькой дочерью пробралась в вагон, закутала Лину каким-то тряпьём и наказала: «Линуся, молчи и не шевелись, проверка пройдёт, и я тебя раскрою». Риск был велик, но четырёхлетняя девочка, рано повзрослевшая в этой военной мясорубке, ничем не выдала себя. Уловка помогла, дочку удалось вывезти во Францию. Там Антонина Бернардовна случайно познакомилась с бывшим кубанским казаком Сергеем Ивановичем Колесниковым. Он помог Медведским организовать побег из пленного театра, ибо их снова хотели отправить в Германию. На душе у Антонины Бернардовны была тревога: а вдруг поймают, убьют? Но побег тоже прошёл успешно. Однако выбраться на родину без денег и документов было невозможно. Проведя какое-то время в партизанской деревушке отряда французского Сопросивления, Медведские вернулись к Колесниковым. К тому времени уже активизировались союзные войска, и немцы стали спешно покидать оккупированную территорию. Колесников упрашивал художницу Антонину Бернардовну с мужем остаться жить во Франции, обещал помочь открыть своё дело. Они ответили: «Нет! Только домой, на Родину, где наши берёзки, где наши поля».
Но на родине измученных супругов с ребёнком на руках ждали новые испытания и допросы: они сразу попали в проверочно-фильтрационный лагерь. Двое суток подряд по очереди допрашивали их с пристрастием, но они твердили одно и то же: что не по своей вине оказались за границей. Наконец им сказали: «Вы свободны, поезжайте куда хотите, кроме Москвы, Ленинграда и Киева». Антонина Бернардовна и Сергей Тимофеевич выбрали Минск. Они надеялись на то, что в Минске остался кто-то из знакомых. У них же не было ни вещей, ни крыши над головой, ни работы, ни хлебных и продуктовых карточек. Сошли с поезда, а в Минске сплошные руины. Куда идти? Сергей Тимофеевич взял уставшую Лину на руки. Она тут же уснула. Они медленно пошли по пустырям и развалинам, голодные и неприкаянные, навстречу неизвестностям послевоенной жизни.
«Ты представляешь, ни одного знакомого или родного не встретили! – с надрывом сказала Антонина Бернардовна. – И от этого холод у самого сердца и болезненная тоска! Это и есть ностальгия, та самая, от которой люди сходят с ума или кончают счёты с жизнью…»
Она опять меня обняла, и слёзы ручьём потекли по её лицу.
«Я не поддамся этой слабости!» – сказала она себе тогда. – Не хочу именно сейчас прощаться с жизнью! Я хочу домой, на Родину. Хочу увидеть лица родных и тех, с кем вместе пухла от голода в тридцатых годах». Слушая её горестный рассказ, я вдруг подумала: какая всё-таки великая сила у нашей Родины, если после такой жизненной встряски и нелюбезного приёма военных чиновников людей всё-таки тянуло на Родину! Тянуло, хотя они даже представить себе не могли, что их ждёт впереди и какой она будет – эта послевоенная жизнь.
Растревоженные воспоминаниями, потолок в тот день мы так и не поклеили, отложили это дело на завтра. Сели за стол, стали есть манную кашу и пить чай. А утром встали, посмотрели на начатую работу и всё переклеили заново, так как плитка, как нам показалось, не смотрится с обоями. Я сходила в магазин, купила новую плитку, и на этот раз мы всё быстро поклеили. В обед ели борщ и пили чай с хворостом, который (видимо, ночью) испекла Антонина Бернардовна. Как раз такой, какой она пекла во Франции для ресторана.
Мне так хотелось, чтоб она рассказала о послевоенной жизни до переезда в Вологду. Как попали в Абакан? Оказалось, что брата её мужа Ивана Тимофеевича при раскулачивании сослали из Минска на Дальний Восток. Он работал в Абакане директором совхоза. Вывел совхоз из отстающих в передовые. По образованию Иван Тимофеевич был ветеринаром. Брат и написал в Минск Сергею, чтобы тот приехал с семьёй в Абакан и отдохнул. Но у Медведских к тому времени уже начались новые проблемы. Из-за всех жизненных неурядиц Сергей запил так, что порой не приходил домой, а потом и вовсе завёл себе пассию и переехал к ней. Антонина Бернардовна была в отчаянии: как жить дальше? Как-то раз, когда Лина шла из школы, её подстерегла отцова пассия по фамилии Косая и позвала: «Пойдём к нам жить, папа всё равно с вами жить не будет». Расстроенная девочка рассказала об этой встрече матери. Этого Антонина Бернардовна стерпеть не смогла: она прибежала в театр и устроила сопернице расправу. Сергей Тимофеевич присутствовал при этом: они с любовницей снимали грим в одной гримёрке, но даже за неё не заступился. И вернулся в семью.
От греха подальше они приняли предложение брата Сергея Тимофеевича и переехали в Абакан. Время, казалось, не шло, а тянулось. Родился Саша. В семье двое детей, за душой ни кола ни двора, а жить надо. Жили у Ивана Тимофеевича. Антонина Бернардовна работала день и ночь. Ездила в населённые пункты, где были клубы, и их оформляла. Иногда она уезжала на два или три месяца, зато смогла подкопить денег и купить маленькую хатёнку. Стали жить отдельно. Антонина Бернардовна по-прежнему моталась по клубам, а Сергей оставался один с детьми. Зато за оформление клубов в леспромхозах вместо денег (денег тогда у леспромхоза попросту не было) ей привезли стройматериалы, и она выстроила дом, такой, о каком мечтала. В этом доме они не жили: сдавали его внаём и получали деньги, которые шли на жизнь. Лина училась в школе на одни пятёрки. Она была настоящим уникумом, хотя всю войну путешествовала с родителями так же, как и они, испытывая голод, холод, страх и болезни.
Наконец дети выросли. Сергей Тимофеевич Медведский работал в театре и получил звание заслуженного артиста. Свою профессию любил. Анжелина вышла замуж и переехала вместе с мужем в Североморск. Муж военный, поэтому дочь Олю Лина оставила бабушке и дедушке, которые уже с 1966 года жили в Вологде. Сын Саша женился и тоже переехал в Вологду. Он окончил Череповецкое военное училище и жил с семьёй у родителей. Сергея Тимофеевича годы не исправили. Он пил, гулял, не ночевал дома. Антонина Бернардовна едва сводила концы с концами: маленькие внучки на руках, жить не на что. Единственный приработок – это разные статьи, напечатанные в местных газетах. Ольга, дочь Лины, росла взбалмошной девочкой, образования не получила. Вышла замуж за парня из города Сокола, который служил на подводной лодке. Переехала жить в город Мурманск к деду. В это время Антонина Бернардовна уже развелась с мужем, и он уехал работать в Мурманск. Ему выделили однокомнатную квартиру, где жил он на кухне, так как комнату занимали Ольга с сыном Русланом. Муж Ольги вместе со всем экипажем подводной лодки попросил политического убежища в Канаде. Лодку потом перегнали в Мурманск другие моряки, присланные командованием. Пять лет Ольга билась с оформлением визы, чтобы поехать к мужу. Правда, он высылал на Руслана деньги. Приехав в Канаду, она увидела, что у мужа другая женщина, но так и осталась жить в Канаде вместе с Русланом.
Саша, окончив училище, по направлению поехал с семьёй служить в Германию, а после его направили на Дальний Восток. Там он трагически погиб при неизвестных обстоятельствах. Антонина Бернардовна считает, что его убили. Но даже такое великое горе её не сломило, она просто стала работать ещё больше, чем раньше. Много рисовала, организовывала выставки, писала статьи в газеты и книги и их издавала. Мне вспомнились слова Ю. Леднева, члена Союза писателей СССР, которые он писал о ней:
Была минчанкой, парижанкой,
Прошла сквозь лагерные рвы,
Осталась истинной служанкой
Среди писателей Москвы.
И так сказать необходимо:
Средь крови, средь огня и дыма
Поди попробуй, продержись!
Всё оказалось одолимо.
Дороги неисповедимы?
Зато исповедима жизнь!
Окончание в следующем номере.
А. МАЛЫШЕВА
Фото предоставлено автором

 

нижний банер